20 мая 2012 г., вс., ≈ 9.02

«Поэтический музей».

Я, собственно, пошла из-за Дмитрия Воденникова. И, как оказалось, только ради него и читаемых им стихотворений стоило идти. Я поняла это, только вернувшись условно домой, ночью.

Потому что поэзия не может иметь одно измерение, быть политической – она проницает глубины, суть. Не должна звать на баррикады и кричать: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой» (и потом, что это за «ярость благородная», «священная война» – передёргивание понятий – из сферы божественного святого Духа они становятся прикладными, и человека просто используют, им только пользуются. По-моему, это чудовищно. В поэзии не должны звучать имена тиранов – они не для вечности. Она говорит с твоей душой. Она всегда слишком личная. «Слишком» – потому что мы привыкли ко лжи – вокруг, себе.

К власти пришёл Гитлер не потому, как сказал Клаус Манн, что многие не интересовались политикой. Он рассказывает о чувстве омерзения, когда, вернувшись в Германию после войны, не говоря о том, что жил в этом доме, что в этом доме жила его семья, местные жители спокойно рассказывают, что он превратился в публичный дом для арийцев СС с целью создания чистой нации. Ничего не изменилось в людях – даже после такой страшной войны, – сознание (а точнее, несознание) осталось прежним.

Да, и вот я ходила на выборы, чуть не пошла на митинг – там были хорошие люди, очень много. Этого мало.

Я только сейчас понимаю, что мы слепы и глухи.

Мы боремся за права человека, за социальные, или материальные, улучшения условий жизни. И слово «жизнь» приобретает другой смысл – мы забываем о душе. Что человек гораздо глубже. Что он бесценный – «Вы куплены дорогой ценой».

Полина Николаевна говорила в Сретенском монастыре, что к революции привело безверие (то же самое я слышала о холокосте). Нам кажется, что испокон века все у нас были православными; а отменили обязательную исповедь в армии, и верующих осталось 10-15%. Остальные разрушали храм.

Елена Фанайлова (?) (я не помню), «Нация», – в стихотворении, которое читали ведущие, говорит, что она тоже ходит в церковь, но, наверное, не потому же, почему и её «нация».

Мне кажется, это очень точно.

Мы в какой-то герметичной оболочке – кроме одиночества, – за которой не слышим других людей. Или не хотим – слышать.

Дмитрий Воденников удивительный человек поэт – он говорит с человеком, пытается вести диалог.

Весьма показательно выступление Евгения Бунимовича. Он был очень убедителен, но в моей памяти от него ничего не осталось, – что тоже показательно.

Забыв какую-то свою бумажку, он направился к первому ряду, где сначала Д.В. подал ему какие-то листы – не то, а потом дали нужное. И вот он заявляет, что Воденников даёт ему программу, в которой и его, Воденникова, имя. Я не поняла: что это и к чему? Человек хотел помочь. И потом, если у него на лице написано, что он добрый (здесь нет более всеобъемлющего слова), и он пишет прекрасные стихи (а ещё я люблю «Н.Л.У. в Н.» – наверное, это поэма), так его надо пнуть за это? Конечно, это ведь не школьная семейно-бытовая драма, типа: «Я не швед. Не грози мне отсель».

И после этого надо выйти и что-то – важное – сказать, и прочитать стихи.

И он выходит, и говорит с ними, и говорит то, что хотел сказать, и читает прекрасные стихи.

Спасибо

17 мая 2012 г., чт., 22.22

Под знаком таксы

Прочитав вчера, что Дмитрий Воденников читает сегодня что-то где-то, я радостно воскликнула «ура! ура! – и я! и я!» – про себя – и стала ждать сегодня.

А день – в смысле здоровья – чудовий (что это меня на украинский потянуло? а! я тут на днях такие фотографии Закарпатья увидела – горы, туман… – в общем, я хочу купить там землю и жить с козой). Да ещё, ползя от ученика, натёрла себе пятку. И ещё немного в ступоре: вот не помню, положила ли я яблоко в рюкзак до того, как оплатила, разговаривая по телефону, или после? и взяла ли я сдачу? Так можно и себя где-нибудь забыть.

И я стала думать, что, может, мне не идти портить своим видом окружающим вид? Не идти.

Но я ведь так радовалась, – хотя там какие-то полжирафа.

И тут мне навстречу мужчина с двумя таксами, а дальше – ещё одна такса. Может, мне пойти? И тут идёт четвёртая такса. Откуда их столько? Ладно, пойду. И потом, – иду я и думаю – он читает стихи, как свои – даже не свои; вот «Душа, проснувшись, не узнает дома…» Вениамина Блаженных я слушала и слушала, и «Отец» Камингса – даже нашла на английском… Это как с Мариной Москвиной – предощущение человека.

И мимо Сретенского монастыря (а я всегда хотела узнать, что за его пределами), Рождественский бульвар, – а там, внизу, сияет в солнце Город.

А тут «До-до» и все эти книги, и вдруг я углядела у окна журнал «Трамвай» – мой детский «Трамвай», который мы уже не выписывали в 93-м, – а мне всегда хотелось узнать: а что там дальше?

Но это потом. Сначала меня приняла такая компания таких людей – я бы с ними так часами сидела – в ожидании.

Немного неожиданно, когда узнаёшь о приходе человека по голосу. Нет, странно.

И он не опоздал, а пришёл заранее – я уважаю людей, которые не заставляют ждать себя полчаса.

Полжирафа оказались полуторами жирафами. Представляла это произведение и Дмитрия Воденникова сотрудница магазина (?), речь которой являла (собой?) шедевр современной речи, отражающей все ценности: тираж, продажи, бестселлер, переведена на 20 языков… Я даже хотела записать эти перлы, но прямо невдалеке стоит поэт, а я тут буду рыться в рюкзаке в поисках какого-нибудь клочка бумаги и ручки (а потом на этом клочке писать во всеувидение? пространства очень мало). И тут эта дама тараторит дальше – «русский поэт», «не детский поэт» (остроумная тётенька), «Дима Воденников» (кажется, она его впервые в жизни видит вживую). Поразительная пошлость, плоскость и пустота, за которой ничего нет. Я думаю, что я, как всегда, ошибаюсь. В каждом человеке есть глубина – пусть даже не открытая мною. И всё-таки мне не даёт покоя мысль: как бы мы жили – совершенно иначе, – если бы выбор делали на пути к духовному. Вот чем меня поразили библиотекари вчера в читальном зале, – несмотря на ограниченность знаний (а мы все в чём-то ограничены – и вообще пределы ограничены), – но ни одна из них не позволила себе не то что сказать что-то резкое, – мне кажется, они даже подумать плохо не могут – в ответ девушке, которая вела себя вызывающе, по-хамски, нахально, – как будто она не в университете, храме науки и так далее, в котором история, люди, – а хабалка на рынке (я не должна так говорить).

Жираф – это подобие «Дома, который построил Джек», с табуреткой-зонтиком на голове; потом что-то случается, и он уменьшается – и снова превращается в себя, или возвращается к себе – не знаю. И хотя он такой нелепый, это грустно.

И вот в процессе его роста чтением голосом Дмитрия Воденникова я вдруг вспоминаю, что у меня депрессия, и что я тут делаю, я уйду, – но не ушла (тесно, всех переполошу, нашумлю, что-нибудь свалю, разревусь, – в конце концов, помешаю читать текст в первый раз), – и тут жираф уменьшился, читаемое произведение закончилось, Дмитрий Воденников умчался, сообщив за кулисами организаторам, что у него там собака (или такса)…

И я даже подержала в руках «Трамвай». Тот же художник. И даже поболтала о выпусках предыдущих лет…

И вот я выхожу и иду по этой улице в этот солнечный Город, а в окне особняка на самом верху сложены книги… Спасибо

Он такой самокритичный. Три ошибки, говорит. Другой бы сказал: «Я гений. Благодарите меня, что я вам прочитал», – и стукнул себя лапой в грудь. Ну, там примат какой-нибудь.

Люблю людей с приятными сюрпризами – это такая редкость.

Он очень добрый и хороший.